682rthsrth45435

С недавнего времени тверские газеты, публикующие списки влиятельных тверчан, стали включать в них и священнослужителей. Вместе с архиепископом в авторитетную сотню попали и пять батюшек. Больше других над этой модой смеется протоиерей Валерий Ильин, который знает цену газетной славе. Знает он и истинность той любви, которую к нему испытывали те, с кем ему пришлось встретиться на своем жизненном пути. Сам отец Валерий, священствующий вот уже почти 30 лет, горячо благодарит Господа за то, что на нем исполняется пословица: «Где родился, там и пригодился».

ДЕТСТВО

Я родился в 1947 году, в деревне Фофаново Завидовского района Калининской области. Мои родители были простыми людьми: мама – уборщица, отец плотничал. Он из казаков, был репрессирован, сидел в тюрьме. Наша семья не была религиозной, дома даже образов не было. Но меня с детства вел Божий Промысл. Мне было 10 лет, когда я домой принес икону святителя Феодосия Черниговского, что подарил мне крестный. А крестная дала крест серебряный. Она была 1892 года рождения, имела настоящую веру, изучала закон Божий в Мариинской гимназии в Твери. Венчалась в 1912 году. А после революции ее семью раскулачили. Сегодня я понимаю, что она боялась советской власти. Помню, как она привела меня, двенадцатилетнего мальчишку, первый раз в Успенский храм. Была ночная служба, и я уснул. Разбудила она меня пасхальным «Христос воскресе!». Потом мы 18 километров шли с поселка Новозавидово домой.

С той Пасхи мне на сердце и легло: хотелось хоть что-то о Боге прочитать. А ведь тогда и не было ничего. Я брал журнал «Наука и религия» и читал «между строчек». Позже я узнал, что многие поступали так же. Вот по этому-то журналу, в общем не полезному, я и знакомился с верой и святыми, со Священным Писанием. Жили у нас в деревне и репрессированные монахини, монастырь которых закрыли. Когда я стал ходить в церковь, то познакомился с ними, получил от них Евангелие и книжки старинные, между прочим творения святых Иоанна Златоуста и Иоанна Кронштадтского.

Первая икона, которую я в своей жизни увидел, хранилась в папином чемодане – маленький образок преподобного Сергия, где он предстоит своим лежащим в гробу родителям. Потом я его как-то (сам не зная зачем) отдал одной из монахинь – матушке Валентине, а когда хотел взять назад, оказалось, что матушка ее уже передала кому-то. Матушка Валентина была особенно добра ко мне, однажды подарила Библию в кожаном переплете, сказав при этом: «Она тебе пригодиться». Эта Библия у меня до сих пор цела.

ПУТЬ В ЦЕРКОВЬ

Когда мне было 14 лет, погиб отец: утонул в Московском море. Представьте, каково было моей маме! У нее зарплата всего триста рублей. Моя старшая сестра уже была замужем, помогать маме надо было мне. Мама тогда работала в Завидове на фабрике игрушек, и директор Иван Осипович Бодонов пошел ей навстречу: пристроил меня трудиться четыре часа в день. Я выучился на стеклодува елочных украшений и проработал до самой армии. Служил в Воронеже. А в 20 лет я женился. Матушка моя была из нерелигиозной семьи. Десять лет мы прожили невенчанные. Жили так: она к маме идет, а я в церковь. Она себе скоромное готовит, я – постное. Но я не навязывал ей своих убеждений, жили как выходило. Мне очень хотелось стать священником, но жена была против этого. И вот однажды я сказал ей: «Катя, я без Церкви не могу».

За благословением я поехал в лавру к своему духовнику отцу Кириллу. Батюшка всю мою нелегкую историю внимательно выслушал и молчит. Я тогда еще «сумничал», сказав, что неверующая жена освящается верующим мужем. Он продолжил: «А неверующий муж освящается верующей женой». Потом так строго: «Не ищи уловки в Священном Писании». И говорит, что раз жена упорствует, то благословляю развод. Я очень испугался и спросил: «Батюшка, но я же ее люблю, и дочка у нас есть, как же так? Может быть, годик помолимся совместно, и Господь все устроит?» Он согласился, мол, хорошо, давай так.

Всю обратную дорогу из лавры я просил Богородицу, чтобы Она все управила и нам с женой не разводиться. Молился так: «Матерь Божия, видишь, как жену люблю. Прошу, брак наш сохрани, а мне болезнь пошли». Приехал домой, рассказал, что батюшка благословил развод. Жена запричитала: «Да что же это такое! Вот они, монахи, какие!». Объясняю ей, что он по любви к нам так поступает. Еще сказал, что если развестись, то возврата ей нет. Если же повенчаемся, меня рукоположат, а ей не понравится – разведемся. Жена согласилась венчаться. Мы о венчании ни моей, ни ее маме не сказали. Нас отец Николай Васеченков повенчал, и никто про это больше не знал. А я с тех пор заболел сердцем. После венчания я написал владыке Гермогену (Орехову), управлявшему Калининской епархией, прошение. К тому времени я уже лет десять в храме прислуживал, пел на клиросе, помогал батюшкам.

Через какое-то время вызывает меня директор фабрики и говорит: «Надо же, додумался: патриарху написал!». Я объяснил, что не патриарху, а правящему архиерею. Это было в брежневское время. Отпускать меня с работы или нет, решала парторганизация. Мне устроили целое судилище. Я их слушал, слушал, а потом и сказал: «Почему наша вера дает вам основание считать нас врагами? Христос всех нас любит одинаково. А у вас все по-другому. Если что-то случилось, так вы сразу орете: “Дай!”. И не понимаете того, что только Бог все дает. Если сейчас разверзнется потолок и посыплются деньги, то вы мирно их не поделите, а передеретесь и убивать друг друга станете. А мы, православные, не кричим, а просим: “Подай, Господи”. И живем потихоньку с Божией помощью».

Директору потом сказал, что рукоположат меня в воскресенье, так что в понедельник у него будет в штате диакон. Он спросил, не вернусь ли назад. Я заверил, что нет, сказал: «Укрепи меня Господи, взявшись за плуг, назад не оборачиваются». Тогда директор попросил помолиться за него. Я пообещал и тоже попросил, чтобы вокруг жены, которая оставалась работать на фабрике, шуму особого не поднимали.

НАЧАЛО СЛУЖЕНИЯ

681.b
Протоиерей Валерий Ильин

26 февраля 1978 года в неделю о блудном сыне владыка Гермоген рукоположил меня в диакона. Служить меня назначили Торжок, но совсем скоро архиерей отправил меня в Бологое. Священник там был человек неплохой, но его жена Глафира, прости Господи! все строила козни и настраивала его против меня. Посетовал я владыке, мол, сам еще неопытный, а там как на лезвии бритвы. Он признался, что именно по этой причине и послал меня туда. Спросил, останусь ли или нет? Я ответил: «Как благословите…»

В Бологом прослужил девять месяцев. Помогал мне и утешал меня отец Василий из Вышнего Волочка, а скорбей мне хватало. Вот, например, приближается Пасха, мы убираемся в алтаре, а там все годами нечищеное. Я оклад Евангелия начистил, а священник пальцем провел и показывает: мол, видишь… А еще почистил, он второй раз – пальцем. И третий… На Пасху за стол меня не пригласил, а я жил в Бологом один: семья в Новозавидове. Так мне было горько и обидно… Хотел было поехать к отцу Василию в Волочек, но передумал: не хотелось портить ему светлый праздник Воскресения Христова. Поплакал в одиночестве и сказал себе: «Успокойся, Господь все устроит». Так и смирялся там. Жил на квартире у рабы Божией Антонины. Она такая вся деревенская была, совсем крестьянка. Холодец варила «с запахом» и всегда мне предлагала. Меня воротит от этого угощения, но я ем и нахваливаю. Слава Богу, родители с детства приучили к человеку иметь уважение.

Когда владыку Гермогена переводили в другую епархию, он, уезжая, говорил: «Жалко, что отца Валерия не успел рукоположить, но, надеюсь, владыка Алексий досвятит». Я после его отъезда домой приехал, а матушка ну причитать, что, мол, владыка знакомый уехал, так ты теперь и останешься диаконом. Успокаивал ее, говоря: «Не переживай, Екатерина, Господь ведь всем управляет». И 29 октября 1978 года на праздник сотника Лонгина меня рукоположили в священники. Хиротонию совершал владыка Алексий (Коноплев), переведенный к нам из Краснодара. Я стал его первым ставленником. И десять лет до самой его смерти в 1988 году я был самым близким к нему человеком вместе с нынешним архиепископом Тверским Виктором, который тогда был еще архимандритом.

После рукоположения в священники я два года ездил служить по всей епархии, пока не попал в аварию под Кашиным. Владыка очень испугался тогда и, успокаивая мою жену, пообещал ей, что теперь я буду служить дома. Он желал, чтобы я служил в Твери в соборе, предлагал назначить ключарем и настоятелем. Я сказал, что сделаю так, как он благословит, но просил не отнимать моей радости – служить на родине, в Завидове. Так я и остался в Завидове. Я прирос к этому месту, могу с закрытыми глазами сказать, где в храме какая икона находится.

Любовь к этому месту росла годами. Еще когда читал на клиросе, то помогал служившим здесь батюшкам – сначала отцу Николаю, который по дружбе оставлял ночевать у себя, потом, после его перевода в Тверь, отцу Петру. Отец Петр был стареньким. И я после службы прибирался в храме, а потом шел к батюшке домой: на неделю воды наносить, дров наколоть и т.д. Я считаю, что это не просто так было. Бог подавал в храме прислужить и еще помимо этого доброе дело сделать.

ПРО КГБ

В первый раз с «конторскими» я столкнулся еще при отце Николае. Хоть брежневские времена были не такие злые по отношению к Церкви, как хрущевские, но КГБ все равно не спало. У нас за нами присматривал Ляхов Леня. Он несколько раз меня в лес увозил, задавал там вопросы про батюшек и запрещал говорить им об этих поездках. Я кивал головой, но сам передавал отцу Николаю, чем «контора» интересовалась. Предлагали мне улучшить мои жилищные условия: я жил тогда в девятиметровой квартире. Но я ответил, что мне взамен предложить нечего, а предавать я никого не буду.

Потом, когда я уже был батюшкой, Конаковский район курировал Павел Прокопьевич. Однажды вызывает он меня и говорит: «Валерий Дмитриевич…» Я его перебил: «У меня, наверное, сегодня праздник – день рождения?!». Он: «Какой у тебя день рождения? У тебя день рождения 19 июня». Я ему: «Вы ведь для меня какое-то новое имя придумали… Или кличку?». Он разозлился, грозился послать меня куда Макар телят не гонял. А я ему в ответ: «Там тоже Бог. Господь везде, и солнце на всей земле светит. Что будет, то будет, но с вами сотрудничества не будет». Пригрозил ему, что митрополиту расскажу. Меня владыка пожурил за резкость. Потом были и другие люди из «конторы». Говорили, мол, у вас проходит трасса на Ленинград, иностранцы заезжают, так надо информировать. Я им сказал, что мы пасем по-разному, а у вас свои сотрудники есть, которые «на хвосте висят», пусть они и занимаются своим делом, а я буду – своим. Слава Богу, что Он защитил меня от этого сотрудничества. Да и близости моей к митрополиту «конторские» боялись.

В ЗАВИДОВЕ

Я благодарен Богу, что он меня оставил в Завидове. Я и Богородицу всегда об этом просил. Матерь Божия не оставляет меня своим заступничеством, я это очень хорошо чувствую. Прежние батюшки говорили, что хозяйка у нас Она, да еще архангел Михаил и Илья Пророк, а мы служители – дворники и уборщики, ровно на столько, на сколько они нас поддерживают.

До меня батюшкой был старенький отец Петр Герасимович. Он был епархиальный духовник, прослужил 50 лет. Ему было в тягость служить по полному чину. Всенощную служили только под большие праздники. Я пришел полный энтузиазма и рвения. Мне хотелось, чтобы все было по уставу. Певчие сначала «встали в позу»: на всенощные не будем приходить. И я сам первое время всенощную служил и пел, да еще одна псаломщица помогала. Потом сказал певчим, что не буду их приглашать на отпевание покойников, где они «имели копеечку». Они повозмущались немного и стали ходить на всенощные. И у нас вот уже 29 лет служатся или вечерня с утреней, или всенощная с акафистом, как до революции было заведено. Придут люди, не придут – мы Богу служим. И был вечер, и был день – день един. Солнце село – «Придите, поклонимся Цареви нашему Богу».

Приход и в то время считался хорошим, потому что не глушь – большое село в Тверской области на шесть километров вдоль главной трассы. Храм намоленный, никогда не закрывался. Меня в первые годы приглашали со всей округи требы совершать. Добирался и пешком, и на электричке, такси не было. Придешь исповедовать на дому – трешечку дают. Я говорю: «Ради Бога лучше помолитесь за меня». Я застал еще ту Русь, уходящую, которая уже умерла. Прихожане нынешние совсем другие. Прежние были наученные, устои с дореволюционных времен еще хранили.

Одна прихожанка, Анна Григорьевна, говорила мне: «Батюшка, поп с горлом, а мужик с горбом. Если поп не умолит, то мужик и фартуком не нагонит. Когда тебе огородом заниматься, твое дело служить, а наше – курицу принести. Наше дело, чтобы у тебя заботы не было, только руки воздевай и молись». Сейчас уже так не говорят, по-другому рассуждают.

Вот другая у нас прихожанка была, начальником работала. Готовится прославление царской семьи, а она говорит, что никак не может за них молиться. «Почему?» – спрашиваю. «Да вот, – отвечает, – царь он кровавый, такой-сякой». «Где, – интересуюсь, – прочитала?» Нажевали ей этой жвачки коммунистической. «А ты верующий человек?» – «Верующая». «Ну так, – говорю, – Собор был, и Церковь решила, что они святые мученики». Тогда она: «Ой, батюшка, правда…» А я ничтоже сумняшеся за него, царя, молился еще до прославления его как за мученика. Вот такое брожение.

Если выяснишь, что кто-то правило не вычитал, и до причастия его не допустишь, обижаются. Я, конечно, иду на компромиссы, но только там, где это разумно. В отношении закона Божьего и канонов нам, священникам, нужно держаться, как преподобный Серафим говорил: «Ничего не прибавляй и ничего не убавляй». Делай то, что дал Господь. Это не мы так красиво говорим, а Церковь такая умница, она нас научила, а мы должны все это сохранить.

Я, прослужив 29 лет в селе, не понимаю тех священников, которые говорят, что трудно. Да, трудно. Мы вот, например, топили котельной под церковью. Дым в притворе стоял. Сторож пьяным напьется, уснет – мы с матушкой идем его будить, а не добудимся – так сами топим. В храме было два градуса тепла. Чашу возьмешь во время литургии – она к рукам от холода прилипает. А ты оденешься потеплее – и ничего. Кто в Церковь ходит, для того все хорошо. А тем, кто не ходит, все не так.

Некоторые говорят, что в деревне как на войне. Ну да, мы все воины Христа и бьемся с врагом нашего спасения. А с людьми чего воевать? Кому запретишь, а кому скажешь для разумения полезное слово. Я прожил в селе уже почти 60 лет и врагов не нажил. А те, что Церковь ненавидят, и батюшку не любят.

Прихожан я прошу регулярно ходить в храм и чтобы раз в месяц обязательно причащались. Есть копейка – пожертвуй, нет – не надо. Одна раба Божия говорит мне: «Я люблю прийти и на 300 рублей купить свечек». Я ей: «А что не на полторы тысячи? Ты сама приди и свечкой будь да в церкви не разговаривай».

УСПЕНСКИЙ ХРАМ

В 1951 году Успенский храм хотели закрыть, но монахини, которые там жили, ключи не сдали. Служили мирским чином. Писали Хрущеву, что ездить в Клин далеко. И вот в 1955 году дали наконец батюшку, отца Михаила Егоровского, потом он стал архимандритом Маркеллом, Царство ему небесное. После него служил отец Николай четырнадцать с половиной лет, потом отец Петр семь с половиной. В Завидове много служил и отец Василий Беляев.

Я уже двадцать третий священник. Установил это по документам.

Успенский храм на зиму закрывался. В нем все промерзало, портилось. На Пасху служишь как в тумане. Иней лежал до июня. Я в 1979 году собрал прихожан и предложил храм не закрывать. Лучше топить, чем иконы портить. Мне все говорили, что денег не хватит. Но с Божией помощью все устроилось. Отопление провели.

Господь нас не оставлял. И при советском строе люди добрые были, помогали, в долг работы делали, содержали церковь. Только с Божией помощью и удалось сохранить все это. Потихоньку иконы реставрировали, облачения покупали. Жизнь шла своим чередом.

С местным начальством отношения тоже нормальные складывались. Пока не встал вопрос о возвращении Троицкого храма. Он стоит рядом с Успенским. Это кровоточащая рана. В 30-е годы храм отобрали, устроили в нем зерносклад, потом стеклодувный цех. Колокольню до основания разрушили. Дом-сторожку, где сейчас воскресная школа, я еще в 1988 году просил отдать. Ее брали по документам во временное пользование. Я писал властям, представлял соответствующие бумаги, и в ответ получал отписки: «Не представляется возможным». Вернули только после того, как дом сгорел. Место, где сейчас музей, я тоже оберегал: не давал там хоронить. На том месте раньше было иконохранилище, от которого осталось полторы стены. А где сейчас гостевой дом, там были приходская школа и богадельня.

В советские времена хоть и заповедник рядом, никогда в храм партийные боссы не заглядывали. И местные начальники этим никогда не баловали. Сейчас больше стало приезжать.

Единственный раз, еще 90-е годы, были представители Зарубежной Церкви. Я им тогда сказал: «Вот вы нас “из-за бугра” ругаете, а за что ругаете, не понимаю? Вы только представьте себе, как мы живем при советском режиме! В чем мы виноваты?!

Вы родины лишились, состояния. Но нам-то еще хуже! Ведь живем в атеистическом государстве. Патриарха ругаете, а за что? За его Декларацию?! Так ведь надо же было как-то выплывать, выводить корабль с мели. Разве лучше было бы, если бы Церковь уничтожили? А догматов мы не приступили». Конечно, евхаристическое общение между нами должно быть. И слава Богу, что сейчас все устроилось.

И еще я тогда сказал: «Я, слава Богу! не сотрудничал с “конторой”. А предложения всем были, но кто как мог отбивался. А вам разве не было предложений? И от ЦРУ, и от масонов? Видите храм? Он никогда не закрывался. И надо было как-то выживать. Советское время было, а мой крестник пять тонн железа пожертвовал – крышу покрыть. А ведь этого нельзя было…».

Это сейчас полная свобода: что хочешь, то и делай.

МОНАХИНИ

14500.p
Протоиерей Валерий Ильин

Это очень хорошо, что в детстве я соприкоснулся с Русью уходящей: матушками Евфимией, Ксенией, Параскевой, Татианой, Анной, Валентиной, Надеждой… Они были для меня цветками, с которых я, как пчела, собирал нектар. Какие у них судьбы! Евфимия – 11 лет в тюрьме, Ксения – 7, другие в гонениях были. Игуменью Олимпиаду в 64 года забрали из Акатовского монастыря, она пять лет отбыла в тюрьмах.

Сидя в Бутырке, она писала стихи, переписывалась с владыкой Германом (Ряшенцевым, 1883–1937 гг., расстрелян; 26 октября 2001 г. причислен к лику святых как новомученик. – Прим. авт.), епископом Вязниковским. У меня есть и его письма к ней.

У матушек не было ни капли озлобленности, хотя их выгнали из их монастыря и всего лишили. Жили они в Завидове, кормились от своих трудов и огорода. Пели у нас на клиросе, уставщицами были. Молодым священникам такое общение полезно. Я разинув рот их слушал. Монахини учили меня прежде всего послушанию. Наставляли строго подчиняться епископу, не переходить на новый стиль, ничего не убавлять и не прибавлять в богослужении.

Я удивлялся их стойкости. Вот одну послушницу осудили за то, что не отдала одежду монашескую. Был какой-то концерт безбожный, и кто-то ляпнул, что, мол, у Дуньки есть одежда монашеская, и она ее не отдает. Добрые люди предупредили ее мать, чтобы дочь спрятала. Но дочь прятаться отказалась, сказала: «Что Бог пошлет, то и будет». Она два срока отбыла. После освобождения к матери родной не поехала, поехала в Караганду, к духовной матери по постригу, матушке Анатолии. И с ней пробыла до конца ее срока, нанявшись там на работу. Рассказывала, как стирала грязное белье со вшами. Есть было нечего, и то, что зарабатывала, все матушке отдавала и ела только то, что та ей выделяла. И когда мать Анатолию освободили, послушница привезла ее в село Свердлово (рядом с Завидово. – Прим. авт.). Вот пример жертвенной любви. Вот пример монастырского послушания, духовной связи.

Я читал письма монахинь. Матушка Олимпиада писала в тюрьму: «Дорогая внучка Дуня, я так по тебе соскучилась, вспоминаем свой праздник обительский СК, АН» (СК – икона Божией Матери «Скоропослушница»; АН – Александр Невский. – Прим. авт.). Потом пишет: «Дунечка, крестница и внученька, какая у нас радость: к нам пришла СК». Это про их любимый образ. В 1944 году 12 марта эту икону привезли в Свердлово от какого-то мужика, который из нее стол сделал. У матушки игуменьи стихи были написаны про эту икону, которую им с Афона привезли и перед которой они в обители молились. Этот образ до сих пор хранится в сельском храме, очень любим прихожанами. Сейчас Акатовский монастырь Клинского района снова открылся, скоро по благословению владыки вернем чтимую икону в обитель, а на ее место поставим точный список, который матушки заказали. Я уже передал им игуменский посох матушки Олимпиады, фотографии и архив, который в последние годы у меня хранился.

МИТРОПОЛИТ АЛЕКСИЙ

14505.p
Митрополит Алексий (Коноплев)

С владыкой Алексием (Коноплевым) я познакомился в Лазоревском, куда меня послали в санаторий лечить больное сердце. Я с поезда пришел в храм Рождества Пресвятой Богородицы; там отец Павел служил, говорят, и сейчас жив. Был как раз праздник Рождества Пресвятой Богородицы – престольный в храме. И вот на праздник я читаю на всенощной, а владыка Алексий (он тогда был архиепископом Краснодарским и Кубанским) ко мне подходит узнать, местный ли я. Я ответил, что из Тверской области. А через год он меня рукополагал в священники.

В Лазоревском со мной случилось, между прочим, вот что, весьма показательное для того времени. Иду я по улице, а навстречу мне – нынешний архиепископ Псковский Евсевий. Я ему и говорю: «А вы монах Троице-Сергиевой лавры». Он: «Нет-нет». Я потом еще раз попытался с ним заговорить, сказал: «Забыл ваше имя, но вы монах. Простите, не буду больше досаждать». Позже мы с ним подружились, он попросил прощения, объяснил, что заподозрил во мне шпиона. Тогда было так.

Владыка Алексий был мне как родной отец, тем более что он с 1910 года. Каждую неделю со вторника на среду я должен был всегда ночевать у него. Это было такое дежурство: завтрак приготовить, помогать и прочее. Между нами было полное понимание. Владыка мог мне все доверить, и я ему все доверял. Я видел в нем ревностного служителя Божия. Он мне рассказывал, как в 1920–30-е годы был лишен избирательных прав, как он не мог обувь купить, как был псаломщиком в Павловске. Он сидел в тюрьме, был в Свирских лагерях. Потом его судимость сняли. Очень даровитый человек, труженик. Никогда на месте не сидел: ноты писал, в столярке строгал, золотом вышивал, облачения и подрясники себе шил, иконы писал и реставрировал. Поспеет рябина – говорит: «Надо вина сделать», и я рвал ягоды, выжимал сок. Он настойки делал – на хрене и на шишках. Помидоры в теплице выращивал. В огороде копался с больной ногой: она у него черная, раненая. Я говорю: «Не надо», он отнекивается: мол, я потихоньку. Придешь к нему – ложку даст, заставляет икру есть. Обжимку привезли из Павловска – мне отдал. Конверт всегда даст на отопление храма. Он крестил двух моих дочерей – Таню и Марину. Свидетельство не давали, так я у него справку попросил.

Очень он любил книги. Мы их друг другу дарили. Он прослужил почти 60 лет, из них 30 – архиереем. Строго хранил традиции. Сейчас некоторые священники бороды стригут; он мне благословил бороду не брить и не стричься.

В 1988 году мне дали крест с украшениями и в этом же году – митру. Я как-то ночевал в Великий пост у него. Он сидит, читает газету (очень любил их читать вслух). А я, усталый, прилег рядом. Он прочел что-то и спрашивает, что я думаю. Признаюсь, что не расслышал, задремал. Владыка тогда говорит, что другое прочитает, и объявляет, что с меня магарыч. Я удивляюсь: какой магарыч, ведь пост идет! Вот будет Пасха, поедем ко мне. Он не уступает: «Я не шучу, с тебя магарыч». Ладно, говорю, а какой повод? И он торжественно читает: «По моему ходатайству Его Святейшество Патриарх Пимен удостоил тебя права ношения митры». Ой, хватаюсь за голову, съедят: в одном году сразу крест и митру получить. Он уже тихо говорит: «А больше никто не даст». А у самого слезы из-под очков текут. Он чувствовал свой скорый уход.

Мы с архимандритом Виктором, нынешним архиепископом Тверским и Кашинским, тогда, в 1988 году, встречали японскую делегацию. Митрополиту Алексию в это время захотелось в Павловск съездить. Я его отговаривал: он очень болел в то время. Но владыке хотелось родственников навестить. Он сначала вроде бы согласился со мной, а потом все же поехал. О его смерти мне сообщил архимандрит Виктор. Приехал ко мне в Завидово ночью. Потрясение было сильное. Я утром литургию служил, закусив губу до крови. Проплакал всю службу.

На отпевание привезли владыку Иова (сейчас митрополит Челябинский и Златоустовский). Я переоблачал митрополита, владыка читал молитву. На поминки четыреста человек собралось. КГБ требовало срочно делать опись имущества. Я поседел за эти дни, после похорон слег с воспалением легких, только на сорок дней выздоровел. Квартиру владыки Алексия опечатали, но мощи, которые там были, я не дал описывать. И посохи тоже не отдал. С Божией помощью сохранили и иконы. Давали на помин души и патриарху Пимену, и другим архиереям. Я очень благодарен Богу, что владыка похоронен рядом с храмом, что могу всегда прийти побеседовать с ним.

ТЮРЬМА

Это владыка Виктор, управляющий Тверской епархией, дал мне послушание окормлять заключенных. Впервые на территории колонии я оказался 20 лет назад, а с 1989 года начались регулярные посещения заключенных.

Первый раз в тюрьму шел с опаской, думал, в заложники возьмут. Я был первым священником, переступившим порог тверских колоний. Сначала ездил в Васильевский Мох, в колонию усиленного режима. Потом оказался в Перимерках, и вот до сих пор езжу туда раз в месяц.

Начиналось со встреч в клубе. Мне писали записки, с мест задавали вопросы: кто – с подвохом, кто – с радостью. Позже я попросил у начальника маленькую комнатку, чтобы крестить, исповедовать да и просто беседовать. В 1991 году нам ее дали. Незаметно община стала расти, и мы получили новое помещение, где сейчас домовая церковь устроена – бывший класс физики вечерней школы. Алтарь обустроили в лабораторной. Директор школы был против, администрация колонии – за. В день памяти святого Спиридона Тримифунтского в 1996 году владыка освятил храм. Своими силами расписали храм, я купил в Троице-Сергиевой лавре бумажный иконостас. Заключенные меня поначалу подначивали: мол, батюшка, неправильно молимся – на запад. Я сказал: «Стройте церковь – будем молиться на восток. А пока – как Бог дает». Вот уже семнадцать лет прошло, и все еще полноценного храма нет. А представьте, если бы отказались тогда, сколько времени упустили бы. В колонии 1530 человек; всего в области в 13 исправительных учреждениях 11 000 человек. Обо всех заключенных Церковь печется: в четырех колониях построены храмы, в остальных – молитвенные комнаты или домовые церкви, за каждой закреплен священник. Я курирую в епархии церковное попечительство колоний. Везде доброжелательное отношение, трений с администрацией нигде нет. Мне даже медаль дали за это.

Поначалу на исповеди слышал о таких грехах, о которых и не знал никогда. Приезжал домой совсем разбитый, говорил матушке, чтобы ни о чем не спрашивала. Сейчас считаю, что делаю Божие дело.

Церковь в колонии в Перимерках открыта каждый день, туда приходят утром и вечером, молитвенное правило совершают. Воцерковились многие из заключенных, хотя, конечно же, не все. И из администрации колонии тоже многие пришли к Богу.

«Просто так» не крещу, обязательно поговорю, чтобы понять, для чего человек крещение принимает. Прямо предупреждаю: если крест на шею вешать, как язычник – амулет, храм не посещать и слово Божие не изучать, то и креститься незачем. Для некоторых воцерковление как отдушина. А другие сначала наблюдают, сравнивают, порой и в течение нескольких лет. Когда спросишь потом: «Чего в храм не ходил?», отвечает: «Читал восточную философию, выбирал». Тем, кто воцерковился, говорю: не навязывать другим того, чего сам еще как следует не знаешь, не быть начетчиком. А если спросят, да притом и с любовью, тогда ответь.

Многие искренне приходят, по-евангельски. Кто крестится и веру имеет, тот спасен будет. Приходят свободно, с намерением изменить жизнь.

Влияет и отношение к заключенным. Как-то на Пасху благотворители предложили для нашей общины устроить праздник: купить яйца, куличи и прочее. «Нет, – говорю, – если поздравлять, то всех, даже мусульман и иудеев». Ведь люди эти живут по принципу: «Человек человеку враг». А увидев доброе к себе отношение, и к тебе по-другому начинают относиться.

Для тюремного священника важно понять себя. Если сердце не лежит к этому служению, то лучше сразу сказать об этом владыке. Обман здесь не пройдет. Ведь в тюрьме встречаются люди знающие и начитанные больше, чем любой прихожанин. И лукавство тебе не простят. Будешь искренним – и к тебе будут с любовью относиться.

Меня однажды пригласили в отряд, дали батон белого хлеба и бутылку с темно-коричневой жидкостью. Я спрашиваю: «Самогонка что ли?» Они отвечают: «Это чай». Я начальнику потом говорю: «Неужели они думают, что у меня чая дома нет?». А он смеется, объясняет, что меня «приняли» – налили чифиру и хлеба дали.

Иногда я строже отношусь к прихожанам, чем к заключенным. Как-то приехал к отцу Кириллу, говорю: вот так и так, за убийство по канонам 20 лет до причастия не допускают, как быть? Он меня вразумляет: «Они и так наказаны. А если мы будем такие запрещения делать, то вообще их потеряем. Закон по нужде применяем бывает».

Вот только не венчаю я заключенных. Раз в Бежецке повенчал одну пару, да и то потому, что они уже давно женаты были, имели детей. В колонии ведь многие знакомятся по переписке, и даже в брак вступают, только чаще всего такие браки быстро распадаются. Таких не венчаю, хотя и просят меня об этом. Венчание – это таинство, и нельзя к нему легкомысленно относится.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ХРАМОВОГО КОМПЛЕКСА

682.b
Храмовый комплекс в селе Завидове

Восстановить храмовый комплекс в Завидове – колокольню и Троицкую церковь – помогли москвичи: Владимир Иванович Бабичев – генерал-афганец и друг его Борис Михайлович Гутин – зять Николая Ивановича Рыжкова. Я сдружился с ними. Однажды Борис Михайлович увидел висевшую на стене у меня дома картину 1902 года, где весь наш завидовский храмовый комплекс во всей красе изображен. Он порадовался красоте этакой, говорит матушке, что колокольню (она разрушена до основания была) восстановить надо бы. Она смеется: «Стройте!». Вот Борис Михайлович и загорелся этой идеей. Правда, вскоре он заболел тяжело. Лежал в Кардиологическом центре имени Бакулева, где ему сделали шунтирование. Звонит мне как-то жена его, дочь Николая Ивановича Рыжкова, говорит, что мужу совсем плохо. Я предложил приехать и причастить. После причастия у него здоровье пошло на поправку. Потом он мне рассказывал, ему голос был: «Борис, в Завидове все восстанови!». Борис Михайлович (он тогда был первым заместителем М.В. Ванина) за дело принялся горячо, к нему и тестя своего, Николая Ивановича Рыжкова, «подтянул», включил его в Попечительский совет. Взяли благословение у Святейшего и с Божией помощью в 2002 году начали возводить колокольню. Закончили к концу 2003 года. А на Троицу и колокола подняли.

Звонница у нас самая большая в Тверской области. Наверное, и в России, если не брать в расчет крупные монастыри. Ее вес 11,5 тонны. Двенадцать колоколов. Благовестник – 5100 кг, отливали в Тутаеве братья Шуваловы. Владыка освящал колокола. Потом купол поднимали, на него пошло сусального золота 40 кг. За три месяца возвели 51 метр.

Храм Троицкий обезглавлен был под карниз. Стены забелены, кругом битый кирпич, мусор. Мы потом тракторами пятнадцать тележек дряни всякой вывезли.

Когда мы просили храм нам передать, то слышали: «А зачем вам два храма, один в аренду сдавать собираетесь?» Я отвечал: «Предки строили, значит, знали, зачем два храма». Но Господь все управил. Начали восстанавливать. Когда там, где решеток не было, вынули рамы, вдруг потянуло сквозняком. Вижу: как будто пленка отлетает с росписи, и Спаситель с укором смотрит. У меня слезы так и потекли в два ручья. На 80 % сохранились росписи! Храм 1778 года, до этого на его месте 200 лет стояла деревянная церковь.

Крыша у храма плохая была. Мы вызывали архитекторов-специалистов. Они изучили свод, укрепили железными полосами, потом установили купол облегченный – 40 тонн. Все выдержало. Промысл Божий: Ванин направил в Завидово денежный ручеек со всей России. И за год и десять месяцев все выросло буквально на глазах.

У нас человек сто трудилось на восстановлении. Жители местные участвовали: они пруд перед колокольней расчистили. Власти, когда увидели, какими темпами все преображается, стали чинить препятствия. Я попал в немилость, стал врагом номер один.

Глава района попросил два миллиона за землю, на которой храмы стоят. Наша позиция была: не платить ни копейки. Ведь это наша родная закладная церковная земля. Да и не стоила она тех денег. А на меня стали разные бумаги писать, бандитом обзывали, архитектурный надзор натравили. Требовали прекратить стройку. Отвечаю: «Нет, если прекращу, то ничего не сделаю».

Освящали в 2004 году на Троицкую родительскую субботу. Освящали наш владыка – архиепископ Тверской и Кашинский Виктор, архиепископ Новгородский и Старорусский Лев, архиепископ Белгородский и Старооскольский Иоанн.

А 29 июня приезжал сам Святейший Патриарх, осмотрел комплекс и спрашивает: «Кому будем служить молебен?» Я говорю: «Как благословите», и принес из Успенского храма мироточащий Тихвинский образ Божией Матери. Эта икона – точный список с той, что как раз в то время была возвращена из Америки. Мне ее прислал один знакомый, живущий в Испании: ему Матерь Божия на сердце положила, что хочется Ей в Россию вернуться. Когда я Патриарху рассказал про икону, он наказал нам ее беречь. Я показал, где что построили, провел к могиле митрополита Алексия. Святейший, еще когда управляющим делами Московской Патриархии был, заезжал к ней, потом, будучи уже патриархом, три раза посещал. И когда бывал, всегда служил на могиле литию.

Отслужили молебен. Патриарх приложился к иконе, сказал слово, потом спрашивает: «А чья это земля?» Говорю: «Наша». Он: «Точно наша?». «Да, вот отсюда и до дороги. Правда, полтора года повоевать пришлось, но теперь наша», – отвечаю.

Святейший Патриарх был очень доволен, пробыл больше протокольных четырех часов. Я смотрел на него и видел его искреннюю радость за Церковь, за то, что Господь такие дела творит.

СЛАВА БОГУ ЗА ВСЕ

У нас с матушкой трое дочерей, уже взрослые. Старшая замужем за священником. Подрастают внуки.

Богу я благодарен за все, что у меня было в жизни. Вот я просил болезнь и получил ее, но знаю, что если бы не стал священником, то давно бы меня на этом свете не было.

А больше всего благодарю Бога за то, что Он дал познать Себя.

Православие.Ru

 

29 / 06 / 2007